Свидетель великой эпохи

1 марта 2013 г.

— Всем, что я достиг в этой жизни, я обязан прежде всего советской власти, — убежден Рюрик Федорович Трунин, ученый, отдавший Институту более пятидесяти лет своей жизни, доктор физ.-мат. наук, заслуженный деятель науки РФ. — И я никогда нигде не стеснялся говорить об этом.

Оставшись сиротой в разгар Великой Отечественной войны, девятилетний Рюрик не пропал — его взяла на попечение бабушка по материнской линии. Жили в небольшом селе в Рязанской области, здесь же располагался детский дом, к которому прикрепили мальчика. И никто не придирался, почему ребенок только числится в детдоме, получает здесь бесплатно питание, одежду и обувь, а фактически живет у бабушки. Главным было не отчетность, а человеческое отношение: слишком много горя обрушилось на детей, так пусть хоть кто-то узнает ласку и заботу близких людей.

— Старшая сестра Марианна жила какое-то время у тети, сестры матери, — вспоминает Рюрик Федорович. — И тетя выхлопотала ей место в знаменитом тогда интернате в Ленинских Горках. Фактически это был такой же детский дом, но только с той разницей, что все дети, независимо от способностей и характера, получали здесь полное среднее образование и могли поступить в институт. Таких интернатов было всего два на весь Советский Союз. В прочих давали семилетнее образование, а дальше ребята поступали либо в фабрично-заводское училище, либо в ремесленное. Тогда было много детских домов, но ведь вполне понятно — шла война. А вот то, что сегодня детских домов больше, чем в те времена, — возмутительный факт, страшный…

Сестра окончила школу с золотой медалью (тогда только-только появилось понятие «медалист») и без экзаменов поступила в институт, выхлопотав Рюрика на свое место в интернат в Ленинских Горках.

— Государство дало мне все: еду, одежду, образование, дало возможность поступить в МИФИ, — подчеркивает Рюрик Федорович. — И годы в интернате я вспоминаю не с ужасом, а напротив, с благодарностью. Директором у нас работал ученик великого педагога Антона Семеновича Макаренко Иван Васильевич Бородулин, который многое привнес из его знаменитой системы. У нас было свое подсобное хозяйство, дежурства, обязанности. И во взрослую жизнь мы выходили подготовленными, не белоручками.

На мой вопрос, когда же в нем проснулась любовь к физике, Рюрик Федорович улыбается: уж точно не в школе. И даже в МИФИ он поступил не по призванию, а исключительно за компанию с другими ребятами из интерната. Ну и, конечно, в то время много говорили о ядерном оружии, научном соперничестве с США, и это манило…

— Поскольку МИФИ готовил кадры для закрытых предприятий, для научно-промышленного комплекса, то государство не жалело средств на создание условий будущим специалистам, — вспоминает Рюрик Федорович. — Наша стипендия составляла, если не ошибаюсь, 450 рублей, и на эти деньги вполне можно было жить. Вообще о деньгах наше поколение не думало. Думали о том, как принести пользу людям, обществу, государству, учились с удовольствием, весело, увлеченно, стремились получить знания, а не диплом. Не знаю, поймет ли меня нынешнее поколение…

На Объект Трунин приехал в июле 1956 года вместе с другими выпускниками МИФИ. Прошел дипломную практику, и все сомнения исчезли. Собственно, в этот момент, пожалуй, и пришло осознание — с выбором своего жизненного пути он не ошибся. Большую роль в этом сыграл коллектив, которым руководил Лев Владимирович Альтшулер.

— Помню, нас припугнули, что Альтшулер отбирает специалистов очень строго, вплоть до возвращения в Москву. Началось собеседование. В комнату, где всё это происходило, нас вызывали по одному. После обычных вопросов, какую школу оканчивал, как учился в институте и т. п., Альтшулер задал пару простеньких вопросов по газодинамике, а потом взял листок бумаги и авторучкой нарисовал оси координат, на которых по ординате поставил букву «Р», а по абсциссе «σ". Пояснил, что «Р» это давление, а «σ" - сжатие. Теперь вопрос: «Представь себе, что у тебя есть два железных образца. Один из сплошного железа, а второй, такой же по форме и размерам, но из порошка. Мы пустили по этим образцам ударную волну. Как они будут сжиматься относительно друг друга? Кто из них будет сжиматься сильнее? Нарисуй на графике». И протягивает мне свою ручку. Небольшой курс газодинамики нам читали, я стал лихорадочно вспоминать, говорилось ли нам что-либо подобное на лекциях? Увы, ничего путного в голову не приходило. И тогда я стал рассуждать о процессах, происходящих в нашем случае, исходя из, казалось, реальных представлений. Ну, думаю, пористый, рыхлый образец, даже маленькими давлениями сожмется примерно до плотности сплошного. То есть, пористый образец должен сжиматься лучше. А дальше, при больших давлениях, он по инерции будет продолжать сжиматься сильнее сплошного. И смело нарисовал две кривые, пересекающиеся при малых давлениях. Показал Альтшулеру. Тот посмотрел на мои измышления и сказал: «Ты знаешь, примерно так представляет этот процесс и член-корреспондент Ильюшин». Не успел я обрадоваться тому, что мое толкование процессов совпало с мнением члена-корреспондента, как Альтшулер продолжил: «В действительности все наоборот, пористый, рыхлый образец сжимается хуже сплошного!"

Стало ясно, что проверку я не выдержал. Каково же было мое удивленье, когда через день я пришел по направлению из отдела кадров в отдел 20, где, как оказалось, начальником был… Л. В. Альтшулер! И более пятидесяти лет проработал в одном отделе, в одном кабинете, за одним и тем же столом. Только должности менялись. А как и почему пористые образцы сжимаются хуже сплошных, я вскоре понял…

Рюрик Федорович признателен своим учителям, особенно Анне Андреевной Бакановой, которая обучала молодого специалиста уму-разуму, т. е. и теории, и искусству эксперимента. Впрочем, весь отдел состоял из людей исключительных, неординарных и увлеченных. Жизнь кипела и на работе, и в редкие минуты отдыха, когда всем отделом выбирались то на шашлыки, то на лыжные прогулки, на субботники и воскресники.

— Мы занимались исследованиями экстремальных состояний конденсированных веществ методом ударных волн, — рассказывает Рюрик Федорович. — Исследовали десятки и сотни веществ: как они сжимаются и сжимаются ли вообще, какие свойства приобретают, какие теряют. Это было важной частью не только основной тематики, по которой работал Институт, но и в принципе фундаментальной науки. Мы шли с американцами, что называется, ноздря в ноздрю: то мы чуть-чуть выйдем вперед, то они. И никому в голову не приходило считать бюджеты, искать финансовую выгоду. СССР бился за научно-техническое лидерство, и мы действительно были лидерами по целому ряду направлений. И когда руководство Института составляло смету на будущий год, в Минсредмаше и в голову никому не приходило взять и что-то вычеркнуть. Задавали уточняющие вопросы, не без этого, но не вычеркивали. Нам верили. И никто не думал запустить руку в карман государства. Это было немыслимо.

Рюрик Федорович подчеркивает: творческую инициативу в те годы во ВНИИЭФ поощряли. Вспоминает историю, когда они с супругой Ниной Павловной, преподавателем биологии в одной из школ города, всерьез взялись за исследования на тему, как ведут себя живые микроорганизмы под влиянием ударных волн. Правда, вместо микроорганизмов взяли семена репы. Подвергли их ударной волне, посадили на грядке возле дома и вели наблюдения. Оказалось, что некоторые семена выживают и дают очень даже неплохой урожай, правда, при этом теряют наследственные свойства. Рюрик Федорович вспоминает, что «ударная» репа вырастала странной формы. Свои научные заметки чета Труниных представила на суд Юлия Борисовича Харитона. Он не только не отмахнулся от результатов подобного исследования, напротив, внимательно ознакомился, задал ряд вопросов, Рюрик федорович четырежды переписывал свою заметку, которая была всего-то в три-четыре странички. А потом она была опубликована в ДАНе — научном журнале Президиума Академии наук СССР.

— Лет десять надо мной потом подшучивали мои коллеги, — смеется Рюрик Федорович. — Был у нас такой замечательный поэт и шаржист Станислав Новиков, который написал на меня несколько эпиграмм, в том числе и по поводу репы. Дословно ее не помню, но примерно звучала так: «…я накормлю родную Русь, но хлеба нет, а есть лишь репа, лохматая, как Рюрик сам, да две статейки в ДАНе летом: наука с горем пополам!"

Но шутки в сторону. Наша беседа с Рюриком Федоровичем большей частью касалась научных исследований, судеб ученых. Последние годы он пишет мемуары, чтобы сохранить свои свидетельства о великой эпохе. И сетует: мало, мало внимания уделяем истории! Приводит пример: в США, прежде чем человека отправить на пенсию, ему дают время описать свою научную деятельность, методики, которыми владеет специалист. Описать так, чтобы любой болван, даже с высшим образованием, мог потом это перенять.

— И в России надо так же, — убежден Рюрик Федорович. — Все, что я знаю, чем владею, осталось практически только со мной. Да, остался в нашем отделе специалист, который обладает примерно теми же знаниями, но вот он выйдет на пенсию, и в Институте не останется никого, владеющего нашими методиками. Правильно ли это? Уверен, что нет. Пишу для себя, хотя моя книга «А годы летят…», вышедшая несколько лет назад небольшим тиражом, разошлась на ура. Люди просят, а взять негде. Значит, интерес к истории ядерного центра, к судьбам великих ученых есть. Хоть это утешает.

А под конец беседы все-таки трудно удержаться от вопроса: откуда такое редкое имя?

— Мама была историком по образованию, вот и выбрала нам с сестрой такие имена. Марианна — в честь символа французской революции, Рюрик — в честь человека, основавшего Русь. Как видите, ничего загадочного…

Елена ТРУСОВА, фото из архива ИФВ

Поделиться: